Сначала нам, конечно, ничего не объясняли.

Объяснения появились потом, когда уже были инструкции, журналы наблюдений, акты о несоответствии и старшие по этажу. А в начале было только это: за один поворот головы тебя гладили, за другой — переставали замечать. За один голос давали чай с сахаром, за другой в комнате делалось так тихо, будто тебя временно списали.

И ребёнок, не имея допуска к общей картине, начинал работать с тем, что было.

Он подбирал выражение лица.
Подбирал громкость дыхания.
Подбирал уол, под которым лучше входить в комнату.
Подбирал такую форму себя, чтобы не вызвать ненужного движения у взрослых.
В этом, собственно, и состояло воспитание.

Никакой особой жестокости могло и не быть. Просто вокруг стоял забор. Достаточно старый, достаточно чужой, достаточно близкий. И если рядом с таким забором посадить дерево, оно не станет рассуждать о свободе роста. Оно будет искать свет. Оно выгнется. Обойдёт препятствие. Примет его линию в себя.

А потом придут люди с папками и скажут:

— Интересный экземпляр. Судя по форме, всегда был таким.

Дерево промолчит. Потому что деревья вообще редко спорят с заключениями.
Человек, впрочем, тоже.
Он вырастает и говорит:

— Я просто такой.
Говорит это спокойно, почти с достоинством, как будто предъявляет документ. А документ старый, затёртый, с чужими подписями, выданный где-то там, внизу, в детском отделе допусков и запретов.

И никто уже не помнит, что изначально он не был кривым.
Просто однажды рядом оказался забор.
А потом забор исчез.
А форма осталась.